Живи по своему сценарию

Заслуженный артист РСФСР (1984)
Лауреат Государственной премии СССР (1986)

Николай Лавров родился 8 апреля 1944 года в Ленинграде.

В 1973 году он окончил режиссёрский факультет Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии, где занимался на курсе у живи по своему сценарию известного театрального режиссёра и педагога Зиновия Корогодского.

Работал в ленинградских театрах, в том числе в БДТ у Георгия Товстоногова и в МДТ у Льва Додина. В 1993-1994 годах преподавал на режиссёрских курсах ЛИКИ актёрское мастерство.

В кино актёр дебютировал в 1972 году, в детективной картине «Дела давно минувших дней». Лучшие роли Николая Лаврова были сыграны в лучших спектаклях Льва Додина. В самом первом спектакле Додина в МДТ, по Чапеку, в 1974 году он играл профессора. Потом были роли в спектаклях «Татуированная роза», «Живи и помни», «Назначение» (Лавров играл Куропеева-Муровеева). В 1980 году - абрамовский «Дом», в 1985 году - дилогия «Братья и сестры», где Лавров сыграл председателя колхоза Лукашина. Дальше - «Бесы», «Разбитый кувшин», Симеонов-Пищик в «Вишневом саде». За стенами Малого драматического - ставший легендарным спектакль «Мрамор» по Иосифу Бродскому. После смерти Лебедева Лавров вошел в спектакль «Любовь под вязами». Он сыграл в премьере театра - в «Чевенгуре». Много снимался в кино, в телесериалах. Николай Лавров был любим публикой и критиками.

Запоминающая роль Пряслина В спектакле «Дом» по произведению Ф.Абрамова принесла ему особое признание. Он был поистине в расцвете жизненных и творческих сил. Репетировал в новом чеховском спектакле. Накануне закрытия сезона участвовал в триумфальных гастролях МДТ в Барселоне, Нью-Йорке, Риме. Планы на будущий сезон с ним связывали лучшие театральные и кинорежиссеры Петербурга.

В конце лета 2000 года актера положили в больницу с диагнозом - обширный инфаркт.

12 августа 2000 года Николай Лавров скончался.

«ДРУГ МОЙ КОЛЬКА..."

Воспоминания кинорежиссёра Владимира МЕНЬШОВА.

Уже и не вспомню сейчас толком, как зародилась у меня эта идея. Кажется, это было связано с эпохой великих полувековых юбилеев, которые накатывали тогда один за другим – пятьдесят лет Октябрьской революции, следом – милиции, потом чекистам, а тут и юбилей Советской Армии подоспел, впереди маячило столетие Ленина, и так целых пять лет больших, средних и малых праздников до пятидесятилетия образования Советского Союза, его отметили в 1972 году, после чего слегка поутихли. Естественной реакцией молодого здорового организма – это я о себе – на вал официальщины, заполнившей в те годы страницы газет и книг, концертные залы, театральные подмостки и экраны кинотеатров, был юмор, политических анекдотов тогда родилось неслыханное количество. Очевидно было, что эти зверски-серьёзные выражения лиц при упоминании слов «Ленин — Партия – Революция» давно уже не способствуют укреплению институтов Советской власти. До чего же душевными, весёлыми и действительно народными были все эти политические праздники в двадцатые годы, в юности я случайно напал на подшивки журналов тех лет, и меня поразила атмосфера оптимизма, пронизывающего тогда буквально все ячейки нового общества. Одними пропагандистскими приёмами такого состояния не достигнуть.

Вспомнив двадцатые с их наивно-святой верой в справедливое переустройство мира, нельзя было пройти мимо очень нестандартного детективно-утопического романа «Месс-Менд» писателя Джима Доллара. Роман выходил с продолжениями раз в неделю, книжки расхватывались, как горячие пирожки, а писательская общественность свихнула мозги, вычисляя сверхудачливого автора, скрывшегося под насмешливым псевдонимом, – Алексей Толстой? Замятин? сам Бухарин, наконец?! И ахнули, узнав, что Джим Доллар – это серьёзная, чуть скучноватая писательница, идеалистка и романтик в жизни, фанатичная поклонница Блока Мариэтта Шагинян.

В середине пятидесятых роман переиздали, тогда я и прочёл его взахлёб, в те же годы в связи с малокартиньем, видимо, стали повторно выпускать на экраны знаменитые немые фильмы двадцатых с наспех подложенной музыкой, одним из них оказалась трёхсерийная «Мисс Менд» с Ильинским, Барнетом и Анной Стэн. Странный такой триллер, в котором концы с концами никак не сходились, к роману Шагинян он почти не имел отношения, но смотреть всё равно было завораживающе интересно. Позже я прочитал у Ильинского, что сценарий фильма сочинялся на ходу, нередко группа выезжала на съёмку, не имея понятия, что будет происходить в следующем эпизоде, просто собралась компания талантливых и пышущих энергией молодых людей и, как теперь говорят, «оторвались по-полной».

Чёрт его знает, как это всё через десяток лет у меня в голове соединилось – революционные юбилеи, Шагинян и мисс Менд, но только вдруг решил я, что сейчас нашему искусству позарез нужна такая пьеса – «Месс-Менд», и никто, кроме меня, её не напишет. Я позвонил Мариэтте Сергеевне и сказал (точнее, проорал, потому что Шагинян оказалась практически глухой), что учусь у Ромма на режиссёрском факультете ВГИКа и хочу попробовать написать пьесу по мотивам её романа. Не уверен, что она меня хорошо поняла, но принципиальное, хотя и несколько удивлённое, устное согласие я получил и приступил к сочинению пьесы. Именно пьесы, а не сценария, потому что, несмотря на большое количество эпизодов, происходящих то в Америке, то в России, несмотря на бесконечные погони с участием автомобилей, мотоциклов и поездов, я был уверен, что именно театральная форма придаст всему этому действию характер полусерьёзной игры, позволит сохранить ироническую дистанцию к мечтаниям первых послереволюционных лет, внесёт дополнительный юмор во все ситуации. Однако чем дальше заносило меня в моих фантазиях, тем отчётливее я понимал, что у меня и не пьеса, собственно, получается, а какое-то диковинное зрелище, где переплетаются драма и цирк, мюзикл и восточные единоборства, пантомима и актёрский капустник. И всё чаще я задумывался: где же есть такой театр, такой режиссёр и такие актёры, которые сумеют всё мною навороченное превратить в театральный спектакль?

Был такой театр, и назывался он – Ленинградский ТЮЗ! Когда во время его первых московских гастролей я посмотрел «Наш цирк», меня захлестнуло ощущение счастья. Спектакль просто искрился талантом – прежде всего талантливостью замысла, когда Корогодский рискнул довести студенческие этюды до полноценного, невиданного ранее театрального опуса. Восхитительно талантливы были все номера в этом «цирке»: подсмотренные, придуманные, точно отобранные, исполняемые с необычайным изяществом и юмором. И просто мурашки по коже пробегали от талантливости молодых ребят, управляющих реакциями зала с уверенностью маэстро, умеющих держать паузу столько, сколько им нужно, способных и сальто скрутить, и Шопена на рояле сыграть. Я осмеливаюсь относить себя к театральным людям, немало посмотрел за свою жизнь и наших, и зарубежных знаменитых спектаклей, прекрасны были и «Наш, только наш», и «Открытый урок», показанные ленинградцами в следующий приезд, но «Наш цирк» так и остался в первой десятке, а то и пятёрке самых сильных моих сценических потрясений. И, конечно же, как и всем московским театралам, запомнилось мне имя Николая Лаврова, его клоуном в «Цирке» до сих пор знатоки восхищаются. (Вот и прозвучала, наконец, его фамилия, а я ведь о Коле воспоминания пишу, а не о себе рассказываю, но мне кажется, что без этой затянувшейся преамбулы не всё понятно будет в наших с ним отношениях).

Тогда ни с кем из этого театра, к великому огорчению моему, знаком я не был, только отметил про себя, что если кто и сумеет когда-нибудь сыграть мою пьесу, то это будут ребята из Ленинградского ТЮЗа. И потому, едва написал я слово «Занавес» в конце второго акта, как немедленно переправил пьесу в Питер своему однокурснику и другу Коле Кошелеву, чтобы он нашёл возможность передать её в театр. Кошелев, так счастливо сложились обстоятельства, незадолго до этого снял дипломный фильм по рассказу Радия Погодина, а тот был постоянным автором ТЮЗа, у него шли там две или три детские пьесы.

Потом все эти события оформились в стройную легенду, примерно так она выглядела. Идёт серьёзное, мучительное заседание худсовета театра, посвящённое репертуарному кризису: нет новых пьес, нечего ставить. Вспыхивают какие-то идеи, но с ходу отвергаются. Вдруг распахивается дверь, на пороге возникает запыхавшийся Погодин в пальто и шапке и говорит: «Ребята, меня тут просили пьесу вам передать. Я сам не читал, но сказали, что неплохо. Извините, убегаю, очень спешу!» Бросает на стол увесистую пачку бумаги и скрывается. Заседание продолжается по намеченному плану, выступающие сменяют друг друга, а завлит Миша Стронин в это время рассеянно, а потом всё более заинтересованно перелистывает эту самую новую пьесу и начинает подхихикивать, да так громко, что это уже мешает плавному течению совещания о репертуарном кризисе. Кончается дело тем, что, свернув заседание, Корогодский и Стронин удаляются в кабинет главрежа, где, вырывая друг у друга страницы, прочитывают пьесу, после чего назначают на завтра собрание труппы. На труппе пьесу читал, если я правильно запомнил, Коля Иванов, ещё молодой, но уже очень авторитетный актёр театра, успех был полным, хохотали до колик, «Месс-Менд» была немедленно принята к постановке. И только одна мысль не давала покоя: кто же это разыграл их, скрывшись под псевдонимом «Меньшов» – Рощин? Володин? Рязанов с Брагинским?

Так что, когда я появился в театре, впереди меня бежала восторженная молва: будущий кинорежиссёр, любимец Ромма, сейчас снимается в двух фильмах в главных ролях, Корогодский от второй его пьесы просто обалдел, только её никогда не разрешат поставить... Но я в три дня весь этот пиетет порушил, поскольку сам находился в состоянии перманентной эйфории от того, что оказался принятым в компанию таких необыкновенных людей. Тоня Шуранова, Юра Тараторкин, Ира Соколова, Коля Иванов, Саша Хочинский, Таня Шестакова, Юра Каморный, Наташа Боровкова, Игорь Шибанов, это я и половины не назвал – и все они молоды, красивы, играют на всех инструментах, прекрасно поют, сочиняют стихи, а уж что на сцене делают!.. И руководит ими совсем ещё нестарый, элегантный Зиновий Корогодский, а в ассистентах у него, замечу, кстати, немногословный Лёва Додин. И, тем не менее, из всей этой феерической команды постепенно и всё более заметно я стал выделять Колю Лаврова.

В спектакле по поэме И.Бродского "Мрамор"

Сейчас такая теория появилась, что люди выбирают себе любимых и друзей чуть ли не по исходящему от них запаху. Допускаю, что и запах немаловажен в ряду многих других компонентов, хотя для меня это явно не доминирующий принцип при оценке новых знакомых, острым обонянием я никогда не отличался. В мужчинах (для женщин, безусловно, другая иерархия ценностей) я отмечаю, прежде всего, природу юмора. Чувство юмора – это уж само собой, это обязательная программа, но в природе юмора люди заметно разнятся между собой. Я не люблю злых насмешников, сторонюсь записных острословов, терпеть не могу ходячих сборников анекдотов. Юмор должен витать в воздухе, присутствовать в атмосфере собравшейся компании, пронизывать крохотными молниями любой разговор, высекаться, как искра, от неожиданного сочетания слов, от кстати привлечённого исторического примера, а не подаваться отдельным громоздким блюдом – «Сейчас я вам расскажу очень смешную историю».

В пьесе я оставил места для музыкальных номеров, написал такого рода ремарки: «И здесь зазвучит песня о погоне. Чтобы там и прерии были, и чистопородные жеребцы, и лассо, и кольт на бедре, и припев энергичный, наподобие: «Мы живы, пока бежим мы, для нас остановка – смерть!» Вот что я услышал через год на генеральной репетиции:

Какая погоня, коль нету коня?
Какая погоня, коль нету меня?!
По коням! По коням –
Без лишней возни!
Погоня! Погоня!!
Вперёд, чёрт возьми!!!
Прекрасно, ковбои, что в каждой груди
Желание боя – счастливая боль.
Прекрасно, что кто-то бежит впереди,
В кого мы разрядим свой кольт!

Согласитесь, что трудно более совершенно воплотить весьма расплывчатое пожелание автора. С годами Лавров как-то оставил сочинительство стихов, а в студенческие годы он был заводилой всех курсовых капустников, и на любой вечеринке ему вручали гитару, чтобы он исполнил свои шуточные песни. Помню начало одной баллады, это было подражание Высоцкому:

Вчера мне говорит Марина Влади.
Так, между прочим, мне рубашки гладя...

Другую песню я выучил от начала до конца, афористичная отточенность её постулатов меня и сейчас восхищает:

Самоанализ, несомненно, весь заключается в одном:
Себя однажды откровенно возьми и назови говном.
И после этого признанья на окружающих взгляни –
У них не меньше оснований сознаться в том же, но они
Молчат.
Молчат с упорством женщин,
Что только стали ими. Но!
Они говно.
И ты не меньше.
И всё же... не совсем говно...

Прошу прощения за полуцензурное слово, но это тот самый случай, когда из песни его не выкинешь.

Премьера «Месс-Менд» состоялась в конце 1972 года, я в первый и последний раз в жизни испытал счастье выхода на сцену в качестве смущённого автора под аплодисменты актёров и зрителей, раскланивался перед восторженным залом, держась за руки с Корогодским и Тоней Шурановой. Коля откликнулся на успех парочкой эпиграмм: «Осталось Меньшову немного до Шоу...» Вторая была чуточку подлиннее, зато много неприличнее:

«Мы после премьеры надеемся – вскоре
Наступит желанный момент:
И в каждом сортире, на каждом заборе
Напишут не..., а «Месс-Менд»!»

Удивительно счастливым образом выстроились тогда для меня звёзды на небосводе. Конечно же, нигде, кроме Ленинградского ТЮЗа, ключа к этой пьесе подобрать не смогли бы, дальнейшая её сценическая судьба только подтвердила моё первоначальное предположение. Удивительно самозабвенно, смешно, а иногда трагически-серьёзно (в этих местах уже ни слова нельзя было разобрать из-за хохота зрительного зала) играли все актёры. Коля выкатывался во втором акте на мотоцикле, сопровождаемый титром – «ЕВГЕНИЙ БАРФУС – КРУПНЫЙ СОВЕТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ». Безупречно и режиссёрски, и актёрски была сделана их парная сцена с Тараторкиным, когда игра в пинг-понг (в Советской России все должны пять минут в час уделять спорту!) неожиданно перерастала в допрос, в конце которого совершенно разгромленный и в матче, и морально Тараторкин горько признавался:

– Никогда я не проигрывал с таким счётом...

– Не огорчайтесь, – с абсолютно неподражаемой интонацией успокаивал его Лавров, – я чемпион Петроградского ЧК в этом виде спорта.

...Ещё одно добавление о счастливых звёздах, в мистическом жанре. Когда ближе к премьере театр обратился к Шагинян, чтобы обсудить условия договора с автором книги, Мариэтта Сергеевна была несказанно возмущена тем обстоятельством, что кто-то без её разрешения позволил себе инсценировать её роман, и категорически запретила репетировать пьесу. Я позвонил ей сам и напомнил о двухгодичной давности разговоре, но Шагинян и слышать ничего не хотела (да и не могла, как я теперь окончательно убедился), называла меня аферистом, литературным бандитом и наложила на исполнение пьесы ещё более твёрдое veto. Положение складывалось катастрофическое, театр в растерянности приостановил все работы, я не видел никакого выхода из сложившейся ситуации. В отчаянии я бросился к Ромму, изложил ему всё, как было, Михаил Ильич хотел сначала позвонить Шагинян, хотя и не был с ней лично знаком, но после того, как я убедил его на своём примере в неэффективности телефонных переговоров с этим автором, прибегнул к проверенному веками эпистолярному жанру. Мы с ним весь вечер продумывали текст письма, в котором он убеждал Шагинян в том, какой я способный человек и как ему нравится моя пьеса «Месс-Менд». Ушёл я от Ромма чуть ли не в полночь, по дороге домой опустил письмо в почтовый ящик и тяжело вздохнул – шансов на успех было крайне мало...

На следующий день в два часа пополудни Михаил Ильич умер. А ещё через неделю, уже после похорон, я получил от Шагинян письмо, нацарапанное перьевой ручкой, которую надо поминутно окунать в чернильницу (так она всю жизнь работала), где она рассказывала, что получила послание от Ромма вместе с газетами, в которых были напечатаны некрологи на его смерть, это произвело на неё неизгладимое впечатление, потому что она глубоко уважала этого художника и гражданина. К письму была приложена расписка в том, что Мариэтта Сергеевна Шагинян разрешает Меньшову Владимиру Валентиновичу делать с её романом «Месс-Менд» всё, что он только пожелает, хоть с кашей съесть. Много поддержал меня в жизни Михаил Ильич, но эта протянутая уже с того света рука помощи до сих пор ввергает меня в глубокие размышления о судьбе, случае и удаче.

К сожалению, «Месс-Менд» завершила «золотой век» Ленинградского ТЮЗа, новых ошеломительных спектаклей, подобных тем, что я называл выше, как-то не состаивалось, хотя средний уровень был по-прежнему очень высоким, но уже начинался период разброда и шатаний. Переехал в Москву кумир молодёжи Ленинграда Юра Тараторкин, стала актрисой Театра комедии легендарная травести Оля Волкова, по-глупому погиб Юра Каморный, ушёл на вольные режиссёрские хлеба Лёва Додин, за ним потянулся Коля Лавров... Но это всё не в одночасье, конечно, произошло, пока что ТЮЗ оставался самым модным театром Питера, спектакли шли при переаншлагах, «Месс-Менд», кстати, 12 сезонов в репертуаре продержался. А мы с Колей укатили в Одессу, а потом в Батуми сниматься в фильме «Солёный пёс», режиссёром которого был наш теперь уже общий друг Николай Кошелев, так удачно вмешавшийся год назад в судьбу моей пьесы.

Вот ведь что такое молодость: с утра до вечера шли съёмки на адской жаре, после чего, едва ополоснувшись в море, мы заваливались к кому-нибудь в гости, и вечер проходил в восклицаниях: «Ой, бычки жареные, сто лет их не ел! Икру баклажанную передайте сюда, пожалуйста! Борщ? Буду, конечно, кто же от такого борща отказывается!», громокипящие кубки под остроумные тосты хозяев и гостей опрокидывались в несчётном количестве – и ничего не было видно на наших лицах, когда мы утром появлялись на съёмочной площадке, не опухали мы, не толстели и не уставали. А ведь ежевечерним застольем дело не заканчивалось, за ним следовала еженощная игра в кости (мы почему-то предпочитали говорить – «в костю») в гостинице, мы с Колей оказались болезненно азартными людьми, не позволяли друг другу в туалет отлучиться, чтобы не поломать ритм игры, сражались до утра, выкуривая при этом по две пачки сигарет. Да, с большим запасом прочности спроектировал Господь человека... Я ни в какие игры сроду не выигрываю, а вот Коля был, что называется, «фартовым», это нашло отражение в моём стихотворном экспромте:

Понимаешь, Колька,
Времени-то сколько
Мы с тобой потратили на игру «в костю»?..
А ты знаешь, Колька,
Мне не жаль нисколько,
Что я проиграл тебе новый свой костюм!

Но отлились кошке мышкины слёзы! Через много лет зашёл Лавров где-то в Англии в казино, это было ещё в те времена, когда советским подданным и смотреть-то в их сторону запрещалось, но Коля, весь белый от страха, рискнул-таки поставить часть своих суточных на какую-то цифру в рулетке. И выиграл неслыханную по нашим тогдашним понятиям сумму – что-то около тысячи долларов! «Все мне тогда советовали хватать деньги и бежать в гостиницу, – рассказывал потом Коля. — Но Лавров — не дурак! Прекращать игру, когда попёрло, – не в его правилах. Я тут же поставил ещё на три цифры!» В общем, вернулся домой Коля без выигрыша, без суточных, и без нового костюма, а фраза «Но Лавров — не дурак!» стала в нашем доме крылатой, мы её всегда вспоминаем, когда кем-либо овладевает стремление к сверхприбыли.

В кино судьба Коли странным образом не заладилась. Могу себе представить, как актёр с таким замечательным мужским лицом оказался бы востребован во Франции, например, там героями становятся Депардье с Бельмондо, а не только Делон. В 75-м году я снял Колю в маленькой роли учителя физкультуры в своём режиссёрском дебюте «Розыгрыш», и едва не поплатился за это карьерой, у меня картину хотели отобрать, негодованию начальства не было предела. «Не может быть у школьного учителя такого бандитского лица!» – кричали они на обсуждении материала. Эпизод меня заставили переснять, и в дальнейшем Коля ни в одной мосфильмовской картине так и не появился. Конечно, нашлись бы для него роли и в «Ширли-мырли», и в «Зависти богов», но теперь сдерживающим обстоятельством становились ежегодные многомесячные заграничные гастроли театра, в котором Лавров работал. Работ в кино у него всё равно немало, но по ним невозможно составить представление о том, каким большим актёром он был на самом деле, сохранившиеся телевизионные записи спектаклей тоже сильно искажают впечатление от живого театрального зрелища.

"Татуированная роза". Альваро - Николай Лавров, Комивояжер - Валерий Криштапенко.

В музее МХАТа сохраняют некоторые доброжелательные и умные письма зрителей, которые иной раз анализируют спектакли глубже и содержательнее самых знаменитых критиков. Одно из них, посвящённое генеральной репетиции «Трёх сестёр» в 1940 году, начинается удивительно: «Благословенное утро в Московском Художественном театре...» Могу только повторить вслед за неизвестным автором: «Благословенное утро в Малом драматическом театре, где я имел счастье присутствовать на генеральной репетиции «Дома». Всё редкостно сошлось в этом великом спектакле: и мощный драматургический материал, и обретший к этому времени абсолютную внутреннюю раскрепощённость Лев Додин, и изумительно сочинённые декорации Эдуарда Кочергина, и неистовая увлечённость всего театра этой работой (где ещё позволят себе вместо отпуска уехать на месяц в архангельскую деревню, чтобы пожить там среди своих героев?!), и, конечно же, наличие в труппе такого рождённого для роли Михаила Пряслина актёра, как Николай Лавров. Он как будто сошёл с деревенских фотографий: кряжистый, чуть косолапящий, всегда немного стесняющийся оказаться в центре внимания, но уж если жизнь вынудит его взять на себя ответственность за других людей, он безропотно подставит плечи для самой тяжёлой работы. Ощущение надёжности исходило от Коли даже тогда, когда он просто молча стоял на сцене, а уж когда он произносил короткие фразы со своим поморским говорком, то верилось каждому его слову. Всем сидящим в зале он напоминал близких и дальних родственников, больше – предков, о существовании которых ты никогда ничего не знал, но которые всё равно присутствуют в твоём генетическом материале, и в критические минуты жизни проявляют себя горячими толчками крови в жилах. Это был спектакль о России и Нации, говорю это безо всякого опасения преувеличить, история рассказывалась невыносимо трагическая, но катарсис достигался за счёт поразительной талантливости этого рассказа, и слёзы, которые текли из твоих глаз в финале спектакля, были слезами очищения, потому что приходило понимание того, что народ, способный так одухотворённо прочувствовать и пережить самые тяжёлые страницы своей истории, – такой народ, к которому принадлежат и Пряслины, и Фёдор Абрамов, и Додин, и Кочергин, и Коля Лавров с Таней Шестаковой, гениален и способен на самые великие свершения.

После спектакля я бросился к Додину, сумбурно говорил что-то восторженное, но одна фраза в моём потоке похвал оказалась пророческой. «Сегодня вы – лучший театр Европы!» – сказал я, хотя совсем не так хорошо был осведомлён об европейской театральной жизни, но угадал: уже через год Малый драматический называли лучшим театром все рецензенты мира, а ещё через некоторое время ему было присвоено очень высокое звание – Театр Европы.

Спектакль «Дом» сделался для Лаврова точкой отсчёта совершенно новой жизни: он стал знаменит, узнаваем на улицах, стал много времени проводить в зарубежных поездках, материальное благополучие его семьи заметно возросло, но на наших с ним личных взаимоотношениях все эти факты никак не отразились. По-прежнему, в какую бы рань ни приходил в Ленинград московский поезд, первым человеком, которого я видел в окно, был энергично шагающий по перрону Коля. Потом следовали бурные объятия, после которых, пока мы шли к его машине, на меня вываливался каскад разного рода информации – домашней и театральной. После чего мы подъезжали к его дому на Моховой, где нас радостно встречала только собака, Наташа и Федя ещё спали. Мы отправлялись выгуливать Арсика, и это были те полчаса, когда мы могли обменяться какими-то серьёзными соображениями о жизни и о происходящих с нами событиях, потому что за завтраком уже появлялась Наташа и опять начинался обмен информацией: «Как Юля? Как Федя? Ремонт на даче когда закончите?» Потом за мной приходила машина с «Ленфильма», Коля отправлялся на репетицию в театр, и встречались мы только вечером за ужином, и то если у Коли не было спектакля, а у меня не затягивались съёмки или какие-то другие дела. Но в любом случае на перроне вокзала около моего вагона за 15 минут до отправления появлялись два Коли – Лавров и Кошелев, мы обнимались, договаривались о следующей встрече, и они ещё долго шли за поездом, пока он набирал ход, выкрикивая разную милую чепуху.

И в Москве события выстраивались по схожему сценарию: в девять утра Коля уже звонил в мою квартиру, на столе его ожидал горячий завтрак, потому что всегда как-то так оказывалось, что ни минуты у него нет свободного времени, быстрый обмен новостями, и он уже улетел на студию или по делам. Чуть отводили мы душу по вечерам перед поездом, тут и анекдоты новые рассказывались, и разные нелепо-смешные истории, которые так талантливо запоминают, а потом воспроизводят театральные люди. Дочка моя в период отрочества обожала эти наши с Колей застолья, всё время находила повод присутствовать на кухне, когда мы там под разные угощенья уговаривали бутылочку, много позже Юля призналась мне, что через наши разговоры ей открылось, что и у поколения её родителей есть, оказывается, кое-какое чувство юмора. Когда Коля приезжал на два-три дня, то мы, конечно, засиживались допоздна, и компанию нам составлял тогда только Гаврюша, мой кокер-спаниэль. Впрочем, был однажды случай, когда Гаврюша покинул кухню, ушёл в комнаты, и это странное его поведение не вызвало у нас никаких подозрений, а напрасно. Чем он занимался всю ночь, выяснилось только в ту минуту, когда Коля, стоя на пороге квартиры, приветственно помахал мне рукой: «До вечера!», а я в ужасе остановил его криком: «Коля, что у тебя с брюками?!» Потрудился над ними Гаврюша изрядно, живого места не оставил, всё пространство штанов состояло из мелких дырочек, эдакий шерстяной дуршлаг получился. К счастью, подошли Коле мои брюки, а то родилась бы ещё одна киношно-театральная легенда про то, как Лавров заявился на студию в супермодных брюках-ситечках, или, наоборот, звонил в группу и извинялся, что не может приехать вовремя по причине отсутствия штанов.

"Скамейка" А.Гельмана. Он - Николай Лавров, Она - Вера Быкова.

И, тем не менее, не могу я назвать Колю очень открытым человеком, душу нараспашку он не держал, о некоторых серьёзных событиях его жизни я только через годы узнавал. Например, случился у него конфликт в театре, который задел его настолько глубоко, что он решил уходить. Уже и контракт в другом театре подробно обсуждался, когда я узнал о случившемся и начал названивать в Питер и Коле, и Додину, и Шестаковой, умоляя их всех не принимать скоропалительных решений. Для Малого драматического уход Лаврова оказался бы серьёзной потерей, но для самого Коли расставание с этим театром и Додиным могло бы обернуться настоящей трагедией. Случилась у Коли и настоящая драма в семейной жизни, когда они с Наташей некоторое время жили врозь, даже пытались какие-то новые пары организовать, и опять же Коля упорно молчал при наших встречах о причинах столь болезненных перемен в его доме, мои попытки завести откровенный дружеский разговор наталкивались на явное нежелание поддержать его. А иногда, наоборот, как бы между прочим, в придаточном предложении вываливал он какой-нибудь такой факт своей жизни, что я только в изумлении руками разводил. Размашисто он жил, увлечённо, страстно...

А вот теперь объясните мне, откуда эта сосущая пустота в моём сердце? Ведь и встречались мы не слишком часто, и души друг перед другом наизнанку не выворачивали, и театральные работы его меня далеко не все в восторг приводили, и читал он не очень много, а стало быть, и обожаемых мною задушевных обсуждений прочитанных книг между нами не происходило, и рассуждений на политические темы он чурался, а что же это за интеллигентная беседа без надрывного выяснения позиций по Горбачёву, Ельцину и Путину, без апокалиптических картин будущего России, – а вот тусклее стала моя жизнь без Коли Лаврова, ощутимо не хватает мне его. Не хватает его шумных появлений, его лёгкой готовности откликнуться на шутку, его манеры острить с серьёзным лицом – если я воспринимал новый анекдот с кислой улыбкой, Коля неизменно назидательно произносил: «Смысл этого анекдота, Володя, заключается в том, что...», после чего анекдот повторялся слово в слово, только с большим напором, и тут уж мы оба начинали хохотать. Недостаёт его рассказов о Малом драматическом, о репетициях новых спектаклей, об актёрах театра, о Додине, к которому он через всю жизнь пронёс какое-то юношеское почтение и уважение: «Лёва – голова!..»

Вот чего в Коле совсем не было – это цинизма, который так легко овладевает душами людей вместе с возрастом, и этого честного взгляда на жизнь мне тоже теперь не хватает. Не про Колю сказано:

– «Женщина-актриса – больше, чем женщина, мужчина-актёр – меньше, чем мужчина», дурное актёрство в нём совершенно отсутствовало, своим смотрелся он в очереди в магазине, за своего держали его работяги, помогавшие строить дачу. Мы с ним довольно строго судили работы друг друга, тем ценнее оказывались скупые похвалы отдельным несомненным удачам. Он гордился последней своей ролью в «Любви под вязами», всё ждал, когда я увижу его в ней, я показывал ему материал «Зависти богов», который понравился ему чрезвычайно, до слёз, и я уже предвкушал нашу встречу осенью на премьере фильма, но 4 августа разбудил меня телефонный звонок, а потом был гроб на сцене, петербуржцы, пришедшие проститься с Колей и заполнившие весь зрительный зал, и могила на Волковом кладбище.

Кто там виноват: Коля с его русским пренебрежением к своему здоровью и дикарской уверенностью, что любую боль нужно перетерпеть, плохая больница, некомпетентные врачи, халатные медсестры, – а только убили мужика. Никакого сигнала об опасности ни свыше, ни от медиков подано не было, Коля был рассчитан на долгие годы жизни, в нём клокотала энергия, силушка играла, планы он выстраивал на десять лет вперёд, но кино не кончилось, лента оборвалась...

А я остался с неразрешённой загадкой: почему из великого множества людей, с которыми сталкивает нас жизнь, всего лишь несколько человек становятся нашими друзьями? Почему два очень разных человека так нуждаются во взаимном общении, так счастливо-расслабленно чувствуют себя в компании друг с другом, так горячо и заинтересованно вникают в подробности жизни своего друга, почему идут на очень серьёзные жертвы ради счастья своего товарища, почему, наконец, смерть одного отзывается такой болью в душе другого? Какие-то аналогии с любовью можно отыскать, но ведь тогда становится необходимым определить, что такое любовь, почему влюбляемся мы именно в этого, а не другого человека. Общность взглядов, одинаковые воспоминания, вместе прожитые молодые годы ничего не объясняют, может быть, и в самом деле весь секрет заключается в запахах, от нас исходящих?..

А кладбище, на котором лежит Коля, – редкостное. Сухое, нетесное, без этих кошмарных серебристых оград, превращающих русские погосты в какую-то коммуналку, как только вступаешь на «Литераторские мостки», так сразу же благость на тебя нисходит. И компания у Лаврова исключительная: в одну сторону посмотришь – Черкасов с Симоновым да Иван Петрович Павлов, в другую взгляд переведёшь – Некрасов и Тургенев рядом с Салтыковым-Щедриным покоятся. Прихожу сюда, кладу цветы, присаживаюсь на скамеечку, упираюсь взглядом в надпись – «НИКОЛАЙ ЛАВРОВ. 1944 – 2000», и всё равно никак не могу поверить в то, что сижу я на могиле моего друга Кольки...

Владимир МЕНЬШОВ

Фильмография:

1972 — Дела давно минувших дней — Индустриальный
1973 — Соленый пес
1974 — Иван да Марья — Соловей-разбойник
1975 — Дневник директора школы — Олег Павлович
1976 — Принцесса на горошине
1979 — Старшина — Хижняк
1980 — Крутой поворот
1980 — На берегу большой реки — Радов Денис, местный водитель грузовика — «ковбой»
1980 — Никудышная — Валера Тихонов, деревенский родственник.
1981 — Девушка и Гранд
1981 — Трижды о любви
1982 — Без видимых причин
1982 — Дом — Михаил Пряслин (главная роль)
1984 — Завещание профессора Доуэля — инспектор Бакстер
1984 — Милый, дорогой, любимый, единственный — Сева
1985 — Одиночное плавание — сержант Эдди Гриффит
1985 — Снегурочку вызывали? — Скоморох
1985 — Софья Ковалевская
1986 — Детская площадка — Марат Павлович
1986 — Левша — Чёрный джентльмен
1986 — Первый парень
1986 — Тихое следствие — следователь Гуров
1987 — Остров погибших кораблей — шериф Симпкинс
1989 — Кончина
1989 — Руанская дева по прозвищу Пышка — бюргер
1989 — Это было у моря
1990 — Николай Вавилов — Олег Петрович
1990 — Шоколадный бунт
1991 — Молодая Екатерина (Канада, США, Великобритания) — доктор
1991 — Счастливые дни
1992 — Плохая примета (короткометражный)
1992 — Рэкет — генерал Бармин
1992 — Странные мужчины Семеновой Екатерины — Сеня
1993 — Проклятие Дюран — Де Трей
1994 — Охота — Опекун
1997 — Упырь
1998 — Дух
1998 — Цветы календулы
1999 — Агент национальной безопасности — 1 — Сурков 1 серия — «Свет истины» 8 серия — «Легион»
2000 — Агент национальной безопасности — 2 «Клуб Алиса»
2000 — Каменская — Минаев «Не мешайте палачу»
2000 — Марш Турецкого (первый сезон) Серия «Опасно для жизни»
2001 — Убойная сила-1 — Боголепов

Николай Лавров был похоронен в Санкт-Петербурге на Литераторских мостках Волковского кладбища.


8 апреля 1944 года – 12 августа 2000 года

Похожие статьи и материалы:

Лавров Кирилл (Документальные фильмы)
Лавров Кирилл Юрьевич (Актёры)



Источник: http://chtoby-pomnili.com/page.php?id=678



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Как мужчину уводят из семьи? - Зберовский Андрей Гостиница подарок в номере

Живи по своему сценарию Шелест сезон 1 (2016) смотреть онлайн или скачать
Живи по своему сценарию Факт передачи денег не может подтверждаться
Живи по своему сценарию Кармический брак: феномен узнавания бывших
Живи по своему сценарию Книги автора Мария Метлицкая
Живи по своему сценарию Беверли-Хиллз, 90210 Википедия
Исламские открытки поздравления мусульманам - Мир анимашки Конкурс Челябинская область - это мы! Законодательное Корпоративные праздники и мероприятия КОРПОРАТИВУС ОАО Сургутнефтегаз Открытка оригами, сделанная своими руками Переходный Возраст. Газета для подростоков Подарок в машину мужчине автомобилисту. Авто подарки Поздравления с Днем Рождения Портал успеха Камчатского края